Повесть

«Голубые Ели во дворе Матросской Тишины»

Глава первая. Небо отражалось в очке.

Шесть утра. Московская интеллигенция ещё крепко спит, но солнце уже раскрашивает горизонт. Сергей Викторович Леонов (так зовут нашего главного героя) видит сон о красивой жизни в окружении молодых женщин и роскоши.

В его сне — потому что он спал крепко после соседской пьянки и поддельного коньяка — комната превратилась в расчётную бумагу: купюры шевелились, шторы шептали курсы, а люстра мигала, будто банкомат решил стать декорацией.

Ему было пятьдесят; он жил в старой Сталинке на Первом Матросском, худой и голодный, питался помоями и контрафактом, но в голове у него всё время крутился биткоин. Ночь за ночью приходила Матросская Тишина: решётки мерцали вместо графиков, и он считал не рубли, а дни до звонка в дверь.

Он был поэтом‑трагиком — стихи его читали подъездные крысы и двое знакомых из соц. сетей, — гениальный тролль Накатий Задидов и сумасшедший 32-ух летний дрочер-переросток Гоша Буралёв. Его мантра «ЖИТЬ! ДАЙТЕ МНЕ ЖИТЬ! ДАЙТЕ МНЕ ДЕНЕГ!» стала товарным знаком жалкой комедии: фонтан (такой же шикарный что и на ВДНХ) Дружбы Народов во сне плевал золотыми монетами, женщины были демонами-графиками в платьях, —  с жирными, мясистыми ляшками и торчащими сосками, а приватный ключ выпадал из кармана в самый неподходящий момент.

Страх тюрьмы и жажда наживы смешались в нелепом карнавале сна — и там, где должен был быть ужас, возникал смешок.

В центре комнаты — фонтан Дружбы Народов из советского шампанского, мочи и вчерашнего борща, который кипел и бурлил не пузырьками, а мелкими монетами всех стран и поддельными NFT-токенами, на дне плавали засохшие расписки, грязные конверты с надписью «быстрая прибыль», «отскок биткоина», и пластиковые карты.

Молодые женщины во сне — вовсе не женщины, а полу-люди полу-бесы, расписанные под хохлому цифрами котировок, с лицами как таблички акций, с волосатыми грудями, с квадратными задницами, с мясистой, жирной, розовой мякотью влагалищ —  о которых грезил он, видя в реальности вместо влагалищ только засаленые юбки старух у подъезда и кучки собачьего дерьма вдоль тропинки ведущей к парку Сокольники который он регулярно посещал……. Бесы дразнили его в сне, намазываясь свиным салом и валяясь в денежных купюрах.

«ДАЙТЕ МНЕ ДЕНЕГ! Я ЕБАТЬСЯ ХОЧУ!» — бормотал он, выделяя слюну и сперму из последних сил, которой у него было очень мало, потому что его организм готов вот-вот рассыпаться в пыль.

Он лизал монеты языком, покрытым налётом от помойной еды и контрафактного алкоголя, от сырости и плесени его квартиры. Смаковал «отскоки» биткоина, облизывал яркие графики – пытаясь их проглотить.

Сон Леонова всё больше превращался в ужас, в кошмар…. изо рта у него вываливались приватные ключи, пароли, как лобковые волосы, как выпадающие зубы от цинги, они становились липкими от слюны, желудочного сока и грязи просрочек и наполняли своим объёмом комнату Леонова… Леонов тонул в фекалиях своего сна….

«ЖИТЬ! ДАЙТЕ МНЕ ЖИТЬ! ДАЙТЕ МНЕ СЕКС! ДАЙТЕ МНЕ БАБУ!» — кричал он в голос, как псих Гоша Буралёв (его друг и партнёр по коллективному онанизму) в психушке, весь пронизанный запахом спирта и разложения, собственного тления. Леонова атаковали крысы с биржевыми графиками вместо глаз, они грызли его полумёртвую плоть в его грязной, заполненной помоями комнате, в которой ползали аспиды извивающиеся в форме логотипов призрачных цифровых монет.

Сон приближался к кульминации: сейф в углу комнаты распахнулся, как жопа его первого сексуального партнёра, и оттуда вылезла его собственная тень в виде большой чёрной бухгалтерской книги, с грязными, липкими страницами в пятнах крови; книга громогласно требовала отчётов, процентов и залога в виде его органа — книга требовала почки, печень, и того, что у него осталось в штанах, но позади его собственной тени стояли охранники в синей форме… держа в руках синие платочки…. это была уже не биржа, это была камера Матросской Тишины, кутузка, и Леонов вдруг понял, что это и есть то место, где он всегда спал, место где хранятся все его деньги, все его крипто-кошельки, все его бабы — все его фантазии полу-зека, обезумевшего от одиночества.

Леонов получил доступ к богатству, на него свалилось всё то о чём он так долго мечтал. Всюду были суммы! Суммы долларов, рублей, биткоинов, сисек, писек, автомобилей, трансгендеров, членов…

Он ликовал, как истерик, считал нули и единицы, пока они не превратились в чёрных мышей и паразитов, которые ели его плоть прямо на живую; в самой глубине сна ему казалось, что один скачок графика — и он станет богом криптовалют, властелином мира или же растворится в эфире, как его совесть и достоинство, но позади всего слышны были звуки решётки, крики заключённых, скрежет замков. «Я ЕБАТЬСЯ ХОЧУ!» — вопил он, как семнадцатилетняя роженица в родильном доме, когда чёрная тень засовывала ему под ноготь иголку фактов его биографии…. и это была уже не простая иголка — это была арматура из решётки Матросской Тишины, входящая в его кость, в его нерв… и его душу. Леонов испустил крик утопленника, отдаваясь пустоте холодных кошельков и ещё более холодных камер. Но проснуться и убежать от ужаса ему не довелось.

Сон Леонова был куда менее страшным чем его будильник…
А будильником для него в то утро послужил Вениамин Пакратьевич Шпалерный. Мощный мужчина. Его собутыльник, сосед, и как стало ясно нам этим утром… ещё и любовник Сергей Виктырыча.

Виктырыч ощутил острую пронизывающую боль в кишке, но то была не язва. То был Вениамин Панкратьич.

Мощный утренний стояк не пропадал почём зря. Фрикции начались сразу же после первого проникновения. Панкратьич не любил медлить и потому начал секс в стиле бездушной машины.

Фрикции были не любовными движениями, а работой. Монотонной, как долбёжка отбойного молотка по асфальту во дворе. Вениамин Панкратьевич дышал ровно и шумно. Каждый толчок вгонял Сергея Викторовича в матрас и выбивал из него короткий, хриплый выдох — словно из груди выпускали последний воздух надежды.

— Лежи, поэт, — сипел Шпалерный, не меняя темпа, его живот шлёпался о впалые ягодицы Леонова. — Твоя биржа уже закрылась. Я — твой главный актив.

Руки-тиски впились в острые тазовые кости, фиксируя. Боль была тупой, распирающей, и странным образом она заземляла. Сквозь морок похмелья она возвращала Сергея Викторовича в тело, но взгляд его — тот самый взгляд, что часами тупил в экран, выискивая паттерны роста, — теперь был прикован к окну.

За грязным стеклом, в проёме между «сталинскими» колоннами, лежало московское небо раннего утра — не то розовое, не то сизое, выцветшее, как дешёвая акварель. И в этом небе, в нижнем углу окна, отражалось лицо Леонова. Вернее, его очко.

Искажённое, растянутое выпуклостью стекла, оно было похоже на бледную, ледяную планету. Или на глаз, вывернутый наизнанку. Или на вход в тот самый холодный кошелёк, где у него всегда был нулевой баланс. Каждый мощный толчок Шпалерного заставлял это отражение — эту розовато-серую, сжавшуюся в гримасе дыру — мелко дрожать, пульсировать, мигать на фоне неба, как тревожный сигнал тюремного маяка на охранной вышке…. Казалось, не Вениамин Панкратьевич долбил его тело, а само небо, это равнодушное, выцветшее небо Матросской Тишины, методично, с тупой силой, входило в него через эту жалкую апертуру, этот задний проход в Серёжину реальность.

«Хеш-функция…Биткоин… Альткоин… Эфириум… — опять заскрежетало в полу-пьяном мозгу Леонова. — Хеш-функция биткоина и бытия… Отскок биткоина… на входе — мечта… на выходе — это… это небесный анус Аватара Калки……»

Каждый раз, когда Шпалерный входил глубже, отражение в стекле будто заглатывало кусок неба, темнело, становилось бездонным.

А когда отстранялся — светлело, обнажая ту же сизую безнадёгу. Это было сюрреалистичное кино, снятое на плёнку из соплей и слёз, где главным действующим лицом было его собственное, выставленное напоказ мирозданию отверстие.

— Вот… вот так… — хрипел Шпалерный, ускоряясь, его тень накрыла и Леонова, и окно. — Всё у тебя в жопе, Серёга. И мечты твои, и биткоины.

В этот момент Леонов поймал в отражении ещё одну деталь. Прямо над его дрожащим, небесным очком, в верхней части окна, за стеклом, чётко вырисовывались верхушки тех самых голубых елей. Тех самых, что росли во дворе, напротив Матросской Тишины. Холодные, остроконечные, идеальные. Они были неподвижны. Они не дрожали. Они лишь смотрели. Смотрели свысока на эту трясущуюся, впускающую в себя мир жалкую плоть. Они были похожи на графики идеальных, невозможных для него восходящих трендов. На стрелы, уходящие в небо, куда ему никогда не подняться.

И вот он, этот контраст, разорвал его окончательно: снизу — его дрожащее, принимающее отражение, его личная клоака на фоне неба. Сверху — статичная, вечная, недостижимая красота «голубых елей». Красота, которая была частью того же пейзажа, что и тюремная стена.

Шпалерный издал последний, короткий рык и замер, поставив точку. На секунду в отражении в стекле всё сплавилось в одну тёмную, пульсирующую массу. Затем тень отшатнулась.

— Всё, — констатировал Вениамин Панкратич, шлёпая его по бедру. — Проснулся, красавец?

Леонов лежал, не в силах оторвать взгляд от окна. Отражение его очка уже успокоилось, снова став просто грязным пятном на стекле, почти слившимся с сизой дымкой за окном. Но образ — образ его дрожащего ануса на фоне холодных, прекрасных елей — врезался в память навсегда. Это и был его истинный портрет. Его Эго. Его Я. Дыра, через которую в него входит весь мир, и дыра, из которой утекают все иллюзии. На фоне вечной, равнодушной красоты, которая является лишь частью тюремного пейзажа.

— Коньячку осталось, — сказал Шпалерный, уже наливая в стопки что-то цвета отработанного моторного масла. — Закрепим пробуждение.

Леонов молча кивнул, всё ещё глядя в окно. В ту точку, где небо отражалось в его очке.

Глава 2. Тайна синего платочка бабушки Леонова.

Шёл 2024 год. Холодный январский вечер впился в трухлявые окна его сталинки, как зубная боль и не отпускал…… Ноя вьюгой.. Терзая нерв…

Леонов сидел развалившись в кресле перед мерцающим  экраном старого компа. Не сидел — пребывал. Дышал он неглубоко, со свистом, лёгкие, прожжённые дешёвым табаком до состояния решета, отказывались работать на полную. На столе, среди горстей окурков армянских палёных сигарет «Мальборо» и крошек, стояли микрофон и веб-камера, смотрящая на него единственным стеклянным глазом, полным немого презрения.

В углу экрана плясала циферка: 7 зрителей. Из них трое — явно боты, двое — тролли, один — случайно зашедший школьник, и ещё один — вероятно, тот самый псих Гоша Буралёв из психушки, который нашёл wi-fi и теперь считал, что смотрит эфир со Спасителем Человечества.
Ценители стримов «Калки Аватара» — (так себя называл Леонов) медленно собирались на стрим….

И вот когда зрителей набралось уже три десятка…. Леонов взял в руку бутылку коньяка «Старейшина три звезды», где звёздами были размытые пятна на этикетке, и глотнул прямо из горла. Жидкость ударила в грудь, спровоцировав спазм. Он закашлялся — тяжело, надрывно, будто изнутри его выворачивал наизнанку невидимый кулак. Кашель был влажным, хриплым, знаменитым «чахоточным кашлем Леонова».

В чате тут же всплыло: «Леонов жги», «Будешь так продолжать – возобновят ковидный карантин», а некий персонаж и виртуальный собутыльник из соц. сети Дискорд по кликухе Муха написал — «покажи очко».

Откашлявшись, он вытер слёзы с лица тыльной стороной ладони, глубоко, со свистом вдохнул и приблизил губы к микрофону.

— Друзья мои… — начал он, и голос его был хриплым, как скрип несмазанной двери в том самом подъезде. — Друзья мои! Сегодня… сегодня особый стрим. Я назвал его «Поминки сына и кота». Не переключайтесь, будет….… интересно. Ставим лайки, подписываемся!

Он снова глотнул, зажмурился, будто собираясь с мыслями, и тут же снова закашлялся. На этот раз приступ был дольше. Он схватился за грудь, его худое тело согнулось в дугу.

В чате пишут: Накатий Задидов: «Всё, пиздец Светлейшему, подыхает собака раньше времени», Аера Норвеговна: «понюхай опять носки Серёжа или вызови наконец скорую».

— Друзья… мои… — прорычал он, наконец отдышавшись, глаза его сверкали безумным блеском — Я сегодня… Я сегодня … поминаю своих родных, близких мне созданий, если можно так выразиться творений Божиих. Да, поминаю! Ибо что ещё мне остаётся? Нас объединила… бетонная лестница. Обычная советская лестница в парке Сокольники. Там, где все целуются и катаются на великах и самокатах (Леонов очень любил кататься на самокате). Под её третьей ступенью с правой стороны… там был наш семейный склеп. И не просто склеп…. — усыпальница. Мавзолей в миниатюре. И вчера… — голос его дрогнул, и это спровоцировало новый, короткий залп кашля. — Вчера строители, ублюдки в оранжевых жилетах, эту лестницу… СНЕСЛИ. Сказали — аварийная. Какая нахуй аварийная? Она была священной!

В чате: «Лол», «Дайте адрес», «Скинь фотки», «Алкаш окончательно ебанулся».

— Там лежал мой кот. Барсик. Умер в двадцать втором от старости. Или от тоски. Он был философ и любил колбасные обрезки, он знал в них толк. И там же… там же лежал мой сын. Да-да, — Леонов важно кивнул, будто делая сенсационное признание, и тут же зашуршал окурками в поисках новой сигареты. — Не удивляйтесь, друзья мои. У меня был сын. Вернее, он не успел им стать. Но он был.

Он замолчал, давясь смешком, который перешёл в тот самый кашель — тяжёлый, астматический, звук лопающихся в груди влажных пузырей. История, которую он сейчас расскажет, годами тлела в нём, и каждый приступ кашля, казалось, выбивал из лёгких ещё один обрывок этой чёрной, ужасающей разум всякого человека…сказки.

— Дело было в конце девяностых. Я был молод, красив и глуп, как пробка от этой бутылки. Моя любовь… ну, та, что тогда была любовью… она была младше меня на два года. Семнадцать лет, понимаете, друзья мои? Сентябрь…Листопад… Джинсы-клёш. И… залёт. Банально, да?…. Говорил мне папа – ебись в жопу… Я не послушал его… — Он развёл руками, изображая вселенскую нелепость, и закашлялся, тряся головой. — На третьем месяце, по моему… гм… кхе-кхе….настоянию, она сделала криминальный аборт. Прямо у нас в квартире. В туалете. На этом самом унитазе, на котором я час назад… впрочем, неважно.

Он говорил сейчас с какой-то инженерной отстранённостью, прерываясь лишь на хриплые вздохи и короткие покашливания.

— Получился… выкидыш. Маленький такой. И встал вопрос: что делать? Выбросить в мусоропровод? Не по-христиански. Отнести в поликлинику? Сдашься сразу и тюрьма Матросская Тишина прямо за окном…. И я, друзья мои, принял единственно верное, мужское решение. — Он сделал паузу для драматизма, затянулся сигаретой и закашлялся так, что экран задрожал.

В чате кто-то написал: «он его съел?»

— Я положил его в морозильную камеру. Рядом с пельменями «Купеческие» и заледенелой тушкой курицы. Это же моя плоть, кровь! Мой наследник! Пусть полежит, есть – пить не просит, много места не занимает.

В чате стрима: «ну и мразь», «што блять??», «это пиздец товарищи», «не удивлён», «вечер удался».

— А дальше, друзья мои, — Леонов выдохнул струю дыма прямо в камеру, — началась самая сложная часть. Хоронить-то надо. Но целым — опасно. Могут найти. И я… я разработал план. Каждую ночь, ровно в три, когда весь дом спал, я открывал морозилку. Отламывал маленький, почти микроскопический кусочек… специальным ножом для масла. Заворачивал его в синий шёлковый платочек… — Глаза Леонова затуманились, он смотрел не в камеру, а в ту точку прошлого, где мерцал свет холодильника, и его дыхание стало частым, свистящим. — Вы не представляете, друзья мои, какой это был платочек! Шёлковый, с вышитым трактором С-65. Бабушка говорила, им слёзы вытирали, когда Сталина хоронили. Какой символизм…..
Я всегда чувствовал что я ведом свыше, что я буквально Аватар Калки, посланец небес и всё это неспроста….

Он говорил всё быстрее, захлёбываясь подробностями, и кашель висел над его речью постоянной угрозой, как дамоклов меч.

— Шёл я до парка. Январь, как сейчас. Мороз. Я клал этот свёрточек в карман, и он отогревался у тела. Как живой. Приходил к лестнице, откапывал снег лопаткой, детским совочком, клал кусочек… и закапывал. Каждую ночь. Месяц. Полтора. Да. Пол года…. Пока не закончился. Похоронил сына по кусочку. Как пазл собрал….…. И знаете, что самое смешное, друзья мои? — Он дико захохотал, и смех мгновенно, по закону подлости, перешёл в долгий, мучительный кашель. Он изгибался, хватая ртом воздух, лицо его стало багровым. — Я тогда… кхе-кхе… тогда ещё думал: вот вырастет дерево… кхе-кхе… Из него. Яблоня…. Кхе-кхе…. И я буду приходить, есть яблоки с моего сына. Поэзия, блять!

В чате на секунду затихли даже боты. Да что боты.. Неутомимый фанат Леонова —  Накатий Задидов забыл кириличный алфавит и заговорил на арабском «АРС ЛАОНХА БИ СЬ БИ ЛИ МИ КЪИ»  «الأرض ملعونة بسببك»– что в переводе означает что то вроде «проклята из-за тебя земля» !

— А платочек… — голос Леонова внезапно сорвался в шёпот, прошитый хрипом. — Этот синий платочек. Он мне теперь каждую ночь снится. Летит по небу, как знамя….. Как ковёр самолёт… А на нём мой сын……  И я просыпаюсь в астматическом припадке и леденящем ужасе, друзья мои, и понимаю — сына нет. И даже могилы нет. Потому что мэр Собянин проспонсировал реновацию района……

Он взял бутылку и присосался к ней так сильно, как будто пытался промыть, прожечь себе дыхательные пути. Это не помогло.

— Кот. Барсик. Жил со мной пятнадцать лет. Умнейшее создание. И умер. Я его… с почестями. Завернул в тот САМЫЙ платочек — он же у меня один на все случаи смерти! — и отнёс под ту же лестницу. Положил рядом с сыном. Пусть дружат. Сын, кот и синий платочек. Моя Святая Троица, которую я сегодня… поминаю.

И вот вчера… О…. эти уроды в касках! — Он закричал, и крик сорвался в сипение. — Они сгребли всё в кучу — и моего сына, и кота, и платочек — и отвезли на свалку. Или в переработку.

Мой сын теперь, возможно, часть бордюра! Он стал частью муниципального имущества! Он — бетон! Понимаете!!!!??? Вы меня понимаете????? Вы вооообще меня слышите??? СЛЫШИТЕ ЧТО Я ВАМ ГОВОРЮ???! Мой сын стал бордюром! И кот! И Платочек! И слёзы моей бабушки что солью слёз сковали волокна платочка!!!!!! Да что я вам говорю… Никто из вас не поймёт….

Леонов зарыдал. Но слёз не было. Были лишь сухие, надрывные всхлипы, тут же подхваченные лавиной кашля. Он бил себя кулаком в грудь, тряс головой, лицо его было искажено гримасой удушья и отчаяния.

В чате вспыхнула единственная жалостливая реплика Гоши Буралёва: «держись бро». И её моментально затопила волна: «запись сделал», «скачивайте запись», «это топ!!!».

И тут из-за кадра раздался грубый, налитый хрипотцой голос. Голос самой реальности.

— Серёга, ты там опять заходишься? — В кадре появилась волосатая рука, швырнувшая на стол новую бутылку и пачку палёного «Мальборо». Это был Шпалерный. — Хватит выёбываться. Ты своего сына по своей воле в холодильнике хранил и в парке закопал, а теперь на весь интернет рыдаешь. Иди жрать гречку, пока не остыла.

Рука исчезла. Леонов, всё ещё давясь, поднял голову. Его лицо было мокрым от слюны, пота и слёз, которые всё-таки пробились. Он посмотрел в камеру мутными, ничего не видящими глазами, вытер лицо ладонью, налил коньяк в стопку. Рука дрожала.

— Ну вот, друзья мои… — прохрипел он, и голос был похож на скрежет гравия по жести. — Цербер мой принёс… амброзии. Кто не успел на стрим… тот опоздал. Спасибо друзья, что… были со мной… в этот… вечер.. И пошли вы все нахуй!!!! Я вас всех.. НЕНАВИЖУ!!!! ТВАРИ!!! Верните мне сына! Верните мне жизнь! Верните мне мои….. и тут кашель стал особенно сильным и продолжался 10 минут…… отдышавшись Леонов буднично, почти празднично произнёс… Ставьте лайки… подписывайтесь. — Он сделал паузу, глотнул, и на его губах дрогнула что-то вроде улыбки, тут же сметённой новым позывом к кашлю. Он подавил его, прошептал: — Завтра… если не сдохну… от кашля… поминаем молодость.
Быть может поминать на следующий вечер Леонов будет совесть. Всё зависит… от того… приснится ли ему синий платочек в руках бегущего ему на встречу сына….

Он потянулся и выключил камеру. На экране на секунду отразилось его бледное, искажённое гримасой лицо, а затем — пустота. Но ещё несколько секунд в микрофон доносилось тяжелое, свистящее дыхание и сдавленные покашливания, прежде чем раздался щелчок. Последним в чате всплыло сообщение от бота: «Трансляция завершена. Спасибо за просмотр».

=====================

=====================

========================

Шикарный герпес 20-Nov-20 03:41 PM

Деда Накатий 20-Dec-10 02:35 AM

Деда Накатий 20-Dec-10 02:55 AM

Деда Накатий 20-Dec-10 03:12 AM

Махонькой Чертёнок 20-Dec-10 08:40 AM

«Из меня капала любовь прямо на лыжи». (Леонов. «Горы, кофе и жопа со сливками») (edited)

1

Махонькой Чертёнок 20-Dec-10 08:53 AM

«Я проснулся от поноса в 7 утра. Нет, это был не понос. Это был мой друг-будильник Сергей Леонидович Шпалерный. Мощный мужчина. С таким другом никто бы не опаздывал на работу. Но у меня нет работы. Будильник будит, но я глаз не открываю, а наоборот сильнее зажмуриваю». (Леонов «Раздвигая рамки дозволенного, раздвигая рамки нутра»)

1

Махонькой Чертёнок 20-Dec-10 09:07 AM

Деда Накатий 20-Dec-14 10:05 PM

https://youtu.be/usqsIZCFYjs

Шикарный герпес 21-Jan-01 05:21 AM

Как в рот набрал (88кг) 21-Jan-03 01:30 AM

Раб Накатия 21-Jan-05 02:13 AM

Как в рот набрал (88кг) 21-Jan-05 07:50 PM